Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html


страница1/25
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Александр Иванович Покрышкин

Небо войны





Hoaxer (hoaxer@mail.ru) militera.lib.ru/memo/russian/pokryshkin2/index.html

«Небо войны»: Воениздат; Москва; 1980

Аннотация



За время Великой Отечественной войны А.И. Покрышкин провел 156 воздушных боев и сбил 59 самолетов противника. Рассказывая о себе, автор старается раскрыть источники героизма летчиков, прослеживает рост их мастерства.

Александр Иванович Покрышкин

Небо войны




1. Вступление






— Эй, извозчик!

Пока тот, понукая лошадь, приближался к нам, я мысленно переносил себя из одного века в другой. Мы полгода жили по ту сторону Днестра, учились там на курсах командиров звеньев и только что возвратились в Бельцы, в свой полк. «Эй, извозчик!» — зычно брошенное Костей Мироновым, гулкий стук копыт по мостовой, вид пролетки, знакомой по иллюстрациям к старым рассказам, — все было снова необычным. Костя Миронов спешит занять местечко поудобнее.

— Аэродром!

Но извозчик и сам понимает, куда нам надо. Он безразлично посмотрел на щуплого Миронова и остановил взгляд на нас четверых. Выдержала бы его ветхая, любовно выкрашенная черным лаком пролетка. Дернув за вожжи, он лихо прикрикнул на лошадь:

— Атя вьё!

Навстречу поплыли знакомые дома главной улицы. С ней, с Бельцами у нас связано важное событие прошлого года — воссоединение Бессарабии с Советским Союзом. Мы тогда готовились к воздушным боям, а все кончилось очень мирно: наш полк в парадном строю перелетел границу и приземлился на аэродроме в Бельцах. Знакомство с городом началось, конечно, с главной улицы. По ней мы прогуливались каждый вечер.

— А всю Европу на такой таратайке можно объехать? Костя Миронов блаженно щурится от яркого южного солнца,

— Нашел где путешествовать, — отозвался Панкратов. — Теперь все бегут оттуда.

Извозчик обернулся к нам, мы переглянулись. О чем он подумал? Мы вспомнили, как несколько дней тому назад на аэродроме приземлился югославский бомбардировщик «савойя». Его экипаж чудом вырвался из фашистской неволи. Суровые лица югославских летчиков выражали отчаянную решимость…

— А я бы с удовольствием проехался по Венскому Лесу под мелодию «Большого вальса»…

Коляска остановилась у штабного барака. Извозчик хорошо знал сюда дорогу: летчики, опоздав на автомашину, забирающую их по утрам из города, часто прибегают к помощи ранних извозчиков. Правда, наша троица — Миронов, Панкратов и я в одно время была независима от грузовика и пролеток. У нас была своя легковая машина. Приобрели мы ее случайно и вот каким образом.

…В первые дни жизни в Бельцах нас, советских командиров, постоянно осаждали уличные мальчишки, просившие «двадцать копеек» («Дядя, мы вас двадцать лет ждали, дайте двадцать копеек»), и местные маклеры.

Маклеры наперебой предлагали свои услуги:

— Что пан офицер хочет купить?

— Пароход! — пошутил кто то.

— Можно и пароход. Но зачем же пароход — лучше машину.

— Гони машину!

На второй день к дому, где мы жили, подкатил какой то старомодный легковой автомобиль. Увидев за рулем знакомого маклера, мы опешили: «Что делать?» Сначала хотели просто не выходить на странные гудки, да показалось неудобным. Пусть прокатит на этом драндулете.

— «Испано суиза»!.. Гоночный вариант! — отрекомендовал маклер машину, указывая на фирменный знак.

Мы не без улыбки ощупывали ее деревянную двухместную кабину, деревянные колеса, обтянутые гусматиком. Затем, облепив «антилопу гну», с «шиком» проехались по городу. И хотя трескотня мотора оглушала встречных, нам казалось, что «испано суиза» — полный «комфорт».

На этой машине мы целой гурьбой подкатывали по утрам к штабу, а в свободное время гоняли с «ветерком» по хорошим дорогам. Отъезд на курсы прервал автомобильные развлечения. Сейчас наша «испано суиза», наверно, валяется уже где нибудь на свалке, ибо за минувший год жизнь Советской Бессарабии круто изменилась.

В штабе полка мы застали только дежурного — младшего командира. Он сообщил, что летчики и технический состав на днях перебрались в летний лагерь, расположенный у села Маяки, под Котовском.

— Но командир здесь, добавил дежурный. — Он где то на аэродроме.

Аэродром оказался основательно изрытым. Между кучами развороченной земли сновали грузовики, сосредоточенно работали лопатами бессарабские парни.

— Братцы, что здесь происходит?! — воскликнул Костя Миронов. — Кажется, тыловики всерьез задумали упрятать под землю бензобак. Это же цель номер один.

— Давно пора, — отозвался Мочалов. — Такой объект можно увидеть даже из стратосферы.

— Зачем же тогда белить огромный бак?

— Спокойно! Мы, наверно, скоро будем взлетать с бетонированной полосы.

— Это дело! Много слышали о бетоне, только вот под колесами ни разу его не чувствовали.

— Настоящий муравейник.

— Темпы наши, советские.

Самолетов на аэродроме не было. Лишь в самом его конце, подступавшем к речушке, виднелись какие то продолговатые белые ящики. Увидев возле них командира полка Иванова и инженера Шолоховича, мы направились туда.

Виктор Петрович Иванов обрадовался нашему приезду. Когда я, как старший группы, доложил о прибытии с курсов, он с улыбкой пожал нам руки и сказал:

— Поздравляю вас всех с окончанием. А тебя, Покрышкин, и с новой должностью.

Мы переглянулись. Стоявший рядом Миронов не выдержал:

— Я же говорил, что начальник курсов не простит тебе «крючков» в полетах. С переводом тебя в рядовые летчики!

Широкое, полное лицо Иванова светилось улыбкой, крупные черные глаза ласково щурились.

— О его «крючках» мы знаем. Вот сядет на МИГ, пилотировать на нем посложнее, чем на И 16, пусть и разгибает свои «крючки». Покрышкин назначен заместителем командира эскадрильи.

«Крючками» товарищи в шутку называли придуманные или как то измененные мной фигуры высшего пилотажа, которые я применял в учебных воздушных боях. Начальник курсов, заместитель командира нашего полка Жизневский, был сторонником пилотирования «академичного», спокойненького и настороженно относился ко всяким новшествам. Он сам летал без «огонька» и у других всячески старался его погасить.

«Сядет на МИГ…» Что это значит? Ах, вот оно что! Из огромных белых ящиков вылупливались, как из скорлупы цыплята, новенькие, чистенькие светло зеленые истребители.

Что говорить, появление на аэродроме самолетов новой конструкции — незаурядное событие в жизни летчиков. Мы бросились к ящикам.

В это время в небе послышался прерывистый гул. Все запрокинули головы.

Незнакомый самолет шел на большой высоте.

— Немецкий разведчик!

— «Юнкере»!

— Да он не один! С ним «мессершмитты»!

Действительно, вокруг двухмоторного бомбардировщика с ромбовидными крыльями кружилась четверка истребителей. Все они возвращались на запад с нашей территории строго через Бельцы,

«Юнкере»… Это слово я впервые услышал, когда был еще мальчиком. Теперь, когда мы все смотрели вверх, где был виден в синеве «юнкерc», мне вспомнилась первая встреча с ним…

В один из сентябрьских дней в небе над Новосибирском вдруг появился самолет. Изумляя старых и малых, он сделал несколько кругов и приземлился на военном плацу. Весь город повалил туда. Мы, мальчишки, обладая таким преимуществом перед взрослыми, как быстрые босые ноги, примчались к плацу первыми и, хотя у самолета уже стояла охрана, кое как протиснулись к нему. Я робко притронулся к холодному крылу машины и вдохнул незнакомый теплый маслянистый запах, струившийся от мотора. Как знать, может быть, именно ощущения тех счастливых минут предопределили мое будущее. На митинге, состоявшемся возле самолета, люди говорили о создании советского воздушного флота, о защите Родины. Тогда то и услышал я слово «юнкерc». Оказалось, что стоявшая перед нами машина была куплена в Германии на средства, собранные сибиряками, у фирмы «Юнкере» и совершала агитрейс по нашим городам. Слово «юнкерc» звучало тогда для меня загадочно и приятно, оно звало к знаниям. Самолет, носивший это название, зародил во мне крылатую мечту. Я старался хорошо учиться в школе, в фабзавуче, усиленно занимался спортом, чтобы поступить в авиашколу… Захваченный романтикой героической профессии, я, как и тысячи моих ровесников, взлетел в бескрайнее манящее небо. Теперь, в майский день 1941 года, я увидел силуэт «юнкерса» — вражеского бомбардировщика. Его прерывистый тяжелый гул, от которого родное небо вдруг словно стало чужим, заставил меня сжать кулаки.

— Это фашистский, товарищ майор? — спросил посерьезневший Костя Миронов.

— А чей же! — ответил командир полка. — Уже не первый. Ведут разведку, фотографируют.

«Почему же нет сигнала тревоги? — подумал я. — Почему наши не преследуют его?» А вслух сказал:

— Был бы здесь самолет, я бы его, гада, сейчас сфотографировал!

— Он уже над Прутом, — со вздохом отозвался Иванов. — Чтобы перехватить такого, нужен самолет порезвее И 16. Да и не разрешают их сбивать.

Последние слова командира вызвали у нас недоумение.

— Как же так? Почему не имеем права сбивать, если они летают над нашей территорией?

— Не может быть этого!

— Средь бела дня фотографирует, и нельзя его пугнуть по настоящему?

Мы возбужденно смотрели на командира, словно это он завел такой порядок в пограничной полосе и сам мог его изменить.

— Таково указание свыше, — с грустью в голосе пояснил Виктор Петрович. — Дипломатия… Гонишься за таким подлецом, а сам на карту посматриваешь: как бы, чего доброго, не проскочить границу!

Сознавая эту несправедливость, мы искали ей оправдания и не находили. По всему чувствовалось, что участившиеся полеты фашистов над нашей территорией предвещают что то страшное. Мы стояли среди разрытой земли, у несобранных самолетов и думали о том разведчике, который в это время приземлялся где то в Румынии или Венгрии на аэродроме, забитом самолетами. Каждый в эти минуты вспоминал, что фашистская Германия вероломно попрала границы почти всех западноевропейских государств, что в эти дни ее армия хлынула на Балканы. С горечью подумалось: как мало знаем мы, летчики, об аэродромах, скрытых за пограничными холмами!

Техники под руководством инженера снова занялись сборкой самолетов. Командир полка подходил то к одному из них, то к другому, отдавая какие то распоряжения. Потом он энергичным взмахом руки позвал нас к себе. Мы подошли к МИГу, поставленному на шасси. Его крылья уже были прикреплены к фюзеляжу и сверкали в лучах солнца.

— Чего стоите? Залезайте в кабину! — сказал Иванов, а сам направился к ящику, который только что начали вскрывать.

Мы по очереди поднимались в кабину нового истребителя и знакомились с ее оборудованием. Наше занятие прервал голос Иванова:

— Ну как, нравится машина?

Все промолчали, не решаясь дать оценку МИГу после столь короткого знакомства.

— Красивый, — осторожно заметил я. — И мотор, наверно, мощный. Но оружие, кажется, слабовато.

— Слабовато? — удивился майор. — Крупнокалиберные пулеметы БС, два «шкаса». Разве этого мало?

— Пушку бы надо установить на него, товарищ командир. «Юнкерса» не так то просто сбить.

— Просто и рубаху не наденешь, — отпарировал Иванов. — Надо уметь. Если на МИГах пойдем на перехват, «юнкерсам» несдобровать. А может быть, на «ишачках» будем летать? — с улыбкой спросил он.

Мы все одобрительно заговорили о МИГах.

— То то! — Командир удовлетворенно прошелся перед нами. — Сегодня же направляйтесь в Маяки. Там есть уже два МИГа. Время, видите, какое? Тучи нависают. Надо ускоренно переучиваться. Ловить будем бандитов. Обязательно! — Он сам начал подавать болты механику, стоявшему на подставке у крыла. — Вот соберем машины для одной эскадрильи, и ты, Покрышкин, сразу перегонишь их в Маяки. Там переучим эскадрилью и вернемся сюда.

Командир искал в работе успокоения. Мы ждали, что он и нам прикажет взяться за сборку. Но майор снова заговорил о переучивании, о том, что сейчас необходимо дорожить каждой минутой.

— Прихватите свои вещички и уезжайте! Мы поспешно ушли готовиться к отъезду.

Поезд на Котовск через Тирасполь отходил вечером. В нашем распоряжении оставалось полдня. Условились встретиться на вокзале и разошлись по квартирам.

По пути домой Костя Миронов встретил на улице нашу молоденькую соседку Флорию и отстал. О чем он с ней говорил, не знаю, но догнал повеселевший.

Мы снимали комнату у бывшего крупного торговца. Свои два больших дома он сдавал внаем жильцам. Хозяев мы видели редко. Об их появлении в доме напоминали острые запахи, доносившиеся из кухни в коридор. Их прислуга по прежнему старательно убирала и нашу комнату.

Возвратившись домой, я хотел заняться укладкой вещей в дорогу, как в дверь постучали. Вошел хозяин. Сегодня старик бодрее, чем всегда. Он остановился передо мной в решительной позе и, ткнув пальцем в потолок, спросил:

— Видели их?

— Кого? — пожал я плечами, хотя сразу понял, о чем идет речь.

— И ваши ничего им не могут сделать. Ничего! — горячо продолжал хозяин. — Как то в разговоре с вами, господин офицер, я наугад сказал, что через год немец будет здесь. И не ошибся. Год прошел — и вот он появился.

— Что ж, — притворно вздохнул я, — все складывается по вашему. Может быть, и магазин вам скоро вернут.

— Не шутите, господин офицер. Я всегда считал вас серьезным человеком. О них, — он снова указал в небо, туда, где недавно пролетел немецкий авиаразведчик, — мы, евреи, кое что знаем. Немец мне возвратит магазин? Ай, зачем вы это говорите!.. Я старый человек и готов дожить свой век при какой угодно власти, только не при Гитлере.

— Но вы же рады тому, что немцы пролетают над Бельцами?

— Кто вам сказал, что я рад?

— По вас вижу.

— Зачем так говорить? Я думаю о Румынии. Там остались мои братья, сестра. Раньше я виделся с ними каждое воскресенье, а теперь… О, Букурешт! Увидели бы вы, какой это город!

— Когда нибудь его увижу, — ответил я убежденно. Хозяин широко раскрыл глаза, ожидая, что я скажу дальше.

Надо было менять тему разговора.

— Плату за комнату вы получите сегодня. Хозяин, не дослушав меня, повернулся и вышел.

Я вытащил из под кровати чемодан, в котором хранил холостяцкие пожитки, и начал отбирать самое необходимое для жизни в лагере. Коверкотовая гимнастерка… Нужно взять. Новые брюки — тоже. Белье, платочки, полотенце. Альбом для рисования — обязательно. Книжонка. А это что? Ай ай, какой же я растяпа! До сих пор не отослал сестре отрезы, купленные еще зимой. А ведь готовил подарок к весне. Как бы она обрадовалась белому шелку с набивными цветами! Да и черный с белыми штрихами крепдешин ей понравился бы не меньше.

Мария моложе меня на два года. Она единственная сестра у нас, пятерых братьев. В детстве ей жилось труднее, чем нам: слишком рано легли на ее плечи домашние заботы, и в школу надо было поспевать. Все братья любили Марию, готовы были защитить ее от обидчиков, но она никогда ни на кого не жаловалась — такой уж у нее характер.

Мысли о сестре перенесли меня в Новосибирск. Далекий, но близкий сердцу город! Вот наш домик на берегу Каменки. Последний раз я побывал в нем в 1937 году, а потом все никак не удавалось выбраться. Стихия летной жизни захватила меня. Долго и трудно шел я к ней, словно поднимался на высокий крутой перевал. И вот взошел на него и никак не нагляжусь на открывшийся простор.

Я люблю летать. Стремлюсь быть в числе лучших. Опыт летчиков истребителей, воевавших на Халхин Голе и на Карельском перешейке, заставляет больше думать и настойчивее тренироваться. Все добытое ими кровью надо осмыслить, понять, усвоить. Только об этом все мои заботы. Я избегаю увлечений девушками, будучи уверен, что семья не позволяет летчику целиком отдаваться своему трудному делу…

Как же быть с отрезами? Забрать с собой? Но в лагере будет, конечно, не до посылок. Эх, сестренка, потерпи еще немного — ведь больше ждала обещанного. Вот перегоню МИГи, выберу свободный часок и отправлю тебе подарок. Уложив отрезы на дно походного чемодана, я засунул его под кровать.

В ожидании Миронова еще раз вернулся в мыслях к событиям дня. А ведь сегодня в моей жизни произошло что то большое, значительное. Командир полка назначил меня заместителем комэска! Жизневский, конечно, не знает об этом. Если бы Иванов предварительно советовался с ним, тот бы не согласился с этим выдвижением. Он знает, что я не люблю его как летчика, и поэтому не терпит меня. А я не умею скрывать своих чувств, не могу идти на компромиссы, когда речь идет о мастерстве пилотирования, о тактике.

Зато в Иванове я, как говорится, души не чаю. Он покорил меня с первой встречи. Осенью 1939 года, окончив Качинскую авиашколу, я прибыл в полк. В штабе мне сказали, что командир на полетах. На аэродром я пришел в момент взлета очередного истребителя. Меня удивило, что И 16, взмыв над землей, резко, что называется на одном крыле, развернулся. И 16 — машина очень строгая, с ней я познакомился в школе и знал, что в таком крутом вираже на небольшой высоте она может наказать — рухнуть вниз. Но летчик так искусно и молниеносно развернул своего «ишачка», что я изумился. Истребители понимают, как важен такой резкий, неожиданный маневр самолета во время воздушного боя.

— Кто взлетел? — спросил я у стоявшего рядом летчика.

— Командира не узнаешь? — удивился тот.

— Командир полка?!

— Конечно! — с гордостью подтвердил летчик.

Я с завистью смотрел на пилотов, наблюдавших за своим командиром. Хорошо учиться у такого мастера! А на второй день и я вылетел с Ивановым на двухместном УТИ 4.

Летчик истребитель овладевает искусством высшего пилотажа, следуя в основном какому то образцу. Мне и моим товарищам повезло: у нас таким образцом был сам командир. Он летал в пилотажной пятерке на авиационном празднике в Москве. Его любили, ему доверяли и во всем подражали. И наш сегодняшний разговор с ним, его энергичное требование — немедленно переучиваться на новые машины — были для нас чем то очень важным.

Немецкий бомбардировщик, пролетевший над Бельцами, оставил в душе грустный след. На меня опять словно давило небо, в памяти оживал запомнившийся гул чужого самолета.

Миронов не появлялся. Досадуя, я уже собирался идти на вокзал один, как в дверях неожиданно выросла его фигура.

— Извини, Саша, задержался, — сказал он и начал укладывать свои вещи. И вдруг выпалил: — Надеюсь, в Тирасполе мы остановимся на денек? У меня там знакомых девчат — хоть отбавляй!

— Целый день тратить на такой пустяк?

— Пустяк? — удивился Костя.

— Для тебя — безусловно.

Улыбка исчезла с лица Миронова. Видимо, не часто приходилось ему слышать откровенные суждения о себе. Он вспылил:

— Ах да, я забыл, что ты теперь начальник. Будешь читать нам мораль?

— Я прежде всего друг тебе!

— Мои личные дела тебя не касаются, — пробормотал смущенный Миронов.

— Какие там к черту дела! Вчера какую то студентку заставил плакать, сегодня, наверно, Флорику. Разве это по человечески?

— Мало ты, Саша, понимаешь в этом деле.

— О да! Ведь это такое сложное дело — крутить головы девчатам… Не забудь прихватить побольше носовых платков. В Тирасполе мы не задержимся.

Миронов догонял меня уже на улице.

Дорога от Бельцев до Котовска нам порядочно наскучила — на самолетах мы не раз облетывали весь этот район за полчаса, а по земле ползем целые сутки.

До Маяков легко добрались на попутных машинах, доставлявших бензин, продовольствие, боеприпасы.

Маяки — один из тех аэродромов, которые десятилетиями обозначались на секретных картах в штабах, а использовались колхозами для сенокосов и выпаса скота. Их много было разбросано по степной Украине, на них годами не приземлялся ни один самолет, и кое кому могло показаться, что они вообще не нужны. Но пришло время, когда военной авиации понадобилось это поле, покрытое молодым клевером. Словно рой пчел, приземлился на нем наш полк. В воздухе, не утихая, стоял гул моторов.

Штаб полка размещался на аэродроме, в большом фанерном ящике из под МИ Га, поставленном в густой зелени лесной полосы. Начальник штаба майор Матвеев Александр Никандрович, как всегда занятый телефонными разговорами, бумагами, распоряжениями, увидев нас, вышел навстречу.

— Ну как, пофокусничал на курсах? — весело обратился он ко мне. — Жизневский жаловался на тебя.

— Если пилотаж для него только фокусы, пусть жалуется.

— Вот как! — Начальник штаба посмотрел на меня одобрительно, но ответил уклончиво: — Конечно, если это был настоящий пилотаж, на МИГе он здорово пригодится. Смотри, какая парочка! Говорят, строгая машина. Не вздумай только цирк устраивать, шею свернешь.

— Ничего… Скорее бы вылететь.

— О, сразу и вылететь? Храбрец! Идите устраивайтесь. Не на один день приехали.

Устраивались недолго. Оставили чемоданы, сдали аттестаты, осмотрели достопримечательности — вот и все. Спать будем на втором этаже в просторном классе, питаться в столовой этажом ниже, купаться — в пруду, наполовину заросшем камышом. Костя Миронов поинтересовался у «старожилов», где можно «развеять холостяцкую тоску». Ему ответили, что в деревне, расположенной в пяти километрах отсюда, есть клуб, там иногда бывает кино.

Кончились наши двухдневные каникулы. Мы, «курсачи», пришли на летное поле со шлемофонами у ремней и планшетами через плечо — никто не приказывал брать их, но вдруг понадобятся, — и будничная, напряженная, настоящая жизнь захватила нас в свой стремительный водоворот.

Аэродром… Его летное поле всегда истоптано до пыли на старте и выветрено на полосах взлета и посадки. С этого небольшого квадрата земли мы взлетаем, чтобы отработать какие то элементы пилотажа, сюда возвращаемся со своей маленькой победой или неудачей. Куда ни летим, как ни безотчетно, кажется, парим в небе, но аэродром следит за нами как учитель и как зритель, и перед ним мы отчитываемся, насколько разумно использовали дорогое время, не понапрасну ли потратили бензин, патроны, снаряды. Этот квадрат земли отдан во власть самолетов. Только они имеют право пробегать по нему, взмывая в небо или возвращаясь с высот домой.

Когда летчик приходит на аэродром, то он становится уже наполовину «неземным». Его чувства и мысли — в небе, с теми, кто летает, ибо если один в воздухе, все с ним. Но что происходит на нашем аэродроме сегодня? Почему допускаются такие нарушения уставных положений? Почему не взлетают над полем предупредительные ракеты? Самолеты ведь заходят на посадку на необычно высоких скоростях… Командир нашей эскадрильи старший лейтенант Анатолий Соколов, участник боев на Халхин Голе, с орденом Красного Знамени на гимнастерке и следами ожогов на лице, сам стоит на старте с флажками в руках.

Исхлестанный струями воздуха, сливающимися с горячим весенним ветром, загоревший, он руководит полетами. Перед тем как выпустить самолет в зону, он о чем то напоминает пилоту жестами, иногда, показывая что то, приседает, разводя руками, как наседка крыльями. Он встречает самолеты, подруливающие к нему после посадки. Взбирается на крыло и, придерживаясь за фонарь, нагибается в кабину, что то кричит. Струя воздуха от винта обтекает его, готовая столкнуть с плоскости. Гимнастерка на его спине раздувается, а лицо от напряжения становится кумачово красным.

И на сей раз командир снова отправляет летчика в зону. Вот фонарь закрыт. Еще один взгляд, еще одно напоминание, и мотор взревел, самолет понесся.

— Товарищ старший лейтенант, явился в ваше распоряжение.

— Почему так официально? — улыбнулся Соколов.

— Назначен к вам замкомэска.

— Поздравляю. Очень кстати. Атрашкевичу как раз такой заместитель нужен.

— Меня к вам направили.

— Я уезжаю завтра в Кировоград на курсы. Будете с Атрашкевичем переучивать эскадрилью. Вот видишь: заходит на посадку, забыв все, что говорено ему десять раз. Голос порвал… Не гаси скорости! Ниже подпускай к земле! Ниже! Иначе на МИГе сразу плюхнешься. Ну, давай, подбирай ручку. Так, отлично!

Наблюдая, как Соколов, не имея с летчиком радиосвязи, командует им, я невольно засмеялся.

Соколов оборачивается ко мне.

— Чего хохочешь?

— Смешно получается, товарищ командир.

— Завтра сам будешь не меньше моего переживать. Учить надо!

Я рассказал ему о немецком разведчике, пролетевшем над Бельцами. Он достал папиросу, закурил. Вижу, от волнения не подберет слов для выражения своих мыслей.

— Жечь стервятников надо! Жечь! Дипломатическими нотами их не отпугнешь.

— МИГами!

— Верно! Вот они, полюбуйся!

Переучивание — процесс скоротечный, но сложный. Летчикам надо перенести свои навыки, приобретенные в полетах, с одной машины на другую. Перенести лишь то, что необходимо, и одновременно обогатить себя чем то новым.

Истребитель МИГ 3, на котором наш полк встретил вражеские самолеты 22 июня, потребовал от летчика немало новых навыков, дополнительных усилий в обучении. Эта машина мне понравилась сразу. Ее можно было сравнить со строгим, горячим скакуном: в руках волевого наездника он мчит стрелой; потерявший над ним власть окажется у него под копытами. Конструкторам вообще редко удается с одинаковым эффектом воплотить свои мысли в летные и огневые качества самолета. В любой конструкции обязательно найдется какое либо слабое место. Но в каждом новом истребителе тех лет мы видели наши технические и творческие победы.

Отличные боевые качества МИГ 3 были как бы скрыты за некоторыми его недостатками. Достоинства этой машины становились доступными только для тех летчиков, которые владели умением находить их и использовать.

С переучиванием мы торопились. Чувствовалось, что на западных границах назревают грозные события. Немецкие разведчики все чаще и чаще вторгались в наше воздушное пространство. В начале июня командование дивизии выдвинуло к самой границе первое переучившееся звено.

Командир звена лейтенант Валентин Фигичев, смуглый, высокий, с большими черными бакенбардами, так не похожий на жителя Урала, откуда он родом, с гордостью принял ответственную вахту на самом краю нашей земли, у Прута. В нашем лексиконе появилось слово «Пырлица» — место расположения аэродрома подскока (с него можно было идти на перехват внезапно, как из засады).

На мою долю в эти дни тоже выпало сложное задание. Наше звено — теперь в обновленном составе: лейтенанты Дьяченко, Довбня и я — должно было испытывать собранные в Бельцах новые машины и перегонять на аэродром Маяки.

Почти ежедневные перелеты из Бельцев за Днестр немало способствовали мне и моим друзьям в овладении новой машиной.

МИГ 3 легко пикировал, набирая скорость свыше пятисот километров, делая после этого горку в шестьсот семьсот метров. (И 16 мог дать горку значительно меньшую.) Такая большая вертикаль — это высота, а высота — это запас скорости. Мне полюбилась эта машина, качества и рисунок которой как бы подтверждали ее назначение: атака!

Поднимаясь на таком истребителе в воздух, летчик чувствовал себя сильным, уверенным. Отрабатывая фигуры высшего пилотажа, я думал о новых приемах воздушного боя, о том неожиданном для противника маневре, который ставит тебя в выгодное по отношению к нему положение. Ведь только это может принести победу в поединке. Когда в руках есть скоростная, хорошо вооруженная машина, мысль проникает в более сложные детали пилотирования, маневра, боя, ищет чего то нового в нашем искусстве.

В эти дни я где то вычитал о том, что человеку, чтобы среагировать на какое то явление, нужно полсекунды времени. Хорошо обученный, натренированный летчик реагирует еще быстрее. Но у летчиков реакция тоже не у всех одинаковая. Чем она острее и точнее, тем неожиданней твои действия для противника. Чтобы выработать в себе это качество, надо в тренировочных полетах, рассуждал я, не бояться напряжения, чувствовать всегда, что ты идешь в настоящий бой.

Это было главной отличительной особенностью моей летной практики. Я любил пилотировать резко, любил предельные скорости и высоты, стремился довести до автоматизма координацию движений рулями управления, особенно на вертикальных фигурах и выходе из пикирования. Тот, кого пугало это, называл мои резкости «крючками». Но одно дело — рассудительная предосторожность, и совсем другое — недооценка возможностей самолета. Явно ошибались товарищи, считая, что воздушные бои с врагом будут происходить точно так же, как учебные над аэродромом, — строго по схеме и только в составе группы.

Адъютант нашей эскадрильи Овчинников, которого мне пришлось в эти дни обучать на МИГ 3, тоже нередко спорил со мной.

— Нельзя так обращаться с машиной, — возмущался он, — заставлять ее совершать не свойственные ей эволюции! Это к добру не приведет!..

— Почему несвойственные? — возражал я ему. — Если она подчиняется моей воле, значит может подчиняться и твоей! Но прежде надо самому стремиться сделать это движение.

— Что же я, по твоему, бесчувственная болванка, посаженная в кабину?

— Да нет, между тобой и болванкой есть некоторая разница. Ее нельзя расстрелять, а тебя или меня, если мы будем так пилотировать, как ты, могут свалить на землю в первом бою.

— Брось стращать. У меня есть свое чувство машины.

— Правильно! — понравилась мне его мысль. — Но чувство нужно развивать — оно ведь тоже не терпит застоя и ограниченности. Смело иди на перегрузку, ищи пределы возможности для маневра и скорости.

Для примера я рассказал Овчинникову о том, как мне удалось применением нового способа прицеливания при воздушной стрельбе по движущейся цели добиться высоких попаданий. Я делал по сорок пробоин в конусе вместо двенадцати, предусмотренных оценкой «отлично».

— Но ведь тебя все буксировщики боялись! Даже отказывались возить конус. «Постреляет нас», — говорили они.

— Это излишняя боязнь и чрезмерная предосторожность.

— Предосторожность никогда не помешает. Зато боязнь, учти, может привести к беде. Так мы с Овчинниковым и не пришли к согласию. Но такие дискуссии во время разбора полетов заставляли сосредоточиться на главном. Надо было по настоящему готовиться к воздушным боям. Каждому в отдельности и всем вместе.

По земле шел благодатный июнь. Зеленые холмы мягко очерчены, сады мелькают ровными строчками быстро перевернутых страниц, речушки и пруды взблескивают и тут же гаснут. Но вот широкие поля созревающих хлебов расстилаются сизым разводьем, тронутым зыбью. И взгляд задерживается на них…

Во время полета у самой земли, или, как мы выражаемся, на бреющем, внимание фиксирует только яркое, большое, все остальное лишь составляет неопределенный фон. Но то, что отмечают зрение и память, как раз и создает ощущение быстроты, скоростного наплыва местности, собственного полета.

Такое ощущение очень необходимо летчику. Желание как можно ниже пронестись над землей продиктовано стремлением быть в предельном напряжении, тренировать свою внимательность, быстроту ориентации. А еще — испытываешь потребность со всей глубиной почувствовать полет, словно бы через самого себя пропустить встречный поток красочной земли. На высоте такого удовольствия от полета не получишь. Там временами совсем теряешь зрительную связь с землей и придерживаешься одного горизонта или какого то застывшего в стороне облака, расплеснувшегося внизу пятна лесного массива, ленты реки.

Перегоняя самолеты из Бельцев в Маяки, мы вдоволь натешились бреющими полетами. С Маяков нас забирали транспортными самолетами, а в Бельцах ждали собранные и заправленные МИГи. Быстрый осмотр системы управления, взлет — и вот мы уже демонстрируем над аэродромом высший пилотаж: крутые горки, стремительные виражи, пикирование с выходом почти у самой земли. Техники и инженеры довольны — машины ведут себя хорошо. Рабочие тоже охотно наблюдают такое зрелище. Только руководители стройки косо посматривают на нас: на аэродроме задерживаются работы.

В полетах над аэродромом и на маршруте мы действовали самостоятельно. Напарники мне попались толковые, смелые, и поэтому испытания новой техники стали для нас хорошей тренировкой. Я с удовлетворением вспоминаю солнечные дни первой половины июня. Они прибавили мне сил, умения и летной закалки.

Во время одного из прилетов в Бельцы я на несколько минут забежал на свою квартиру. Увидев меня, хозяин обрадовался, пригласил к себе пообедать. Я удивился: раньше этого не случалось. С чего бы такое гостеприимство? Искренне ли его радушие? Задерживаться я не мог и отказался от обеда. Прощаясь у двери, хозяин дрожащей рукой взял меня за плечо и взволнованно прошептал:

— Послушайте, на этой неделе Германия нападет на Советский Союз.

Мне пришлось изобразить на лице безразличие к его сообщению, назвать эти слухи провокационными. Но старик не унимался:

— Это не слухи! Какие слухи, если из Румынии люди бегут от фашиста Антонеску. Они все видят. Армия Гитлера стоит по ту сторону Прута, и пушки нацелены на нас! Что будет, что будет? Куда нам, старикам, податься? Если бы я был помоложе, сегодня же уехал бы в Россию. Мы сейчас молимся за нее, за ее силу. Гитлер здесь должен разбить себе лоб, иначе беда…

Я поспешил на аэродром. По дороге думал о старике, о его словах. Сколько пренебрежения к нам было в нем раньше! Потом оно сменилось безразличием, а теперь вот искренними симпатиями.

Уже возвратившись на аэродром, вспомнил, зачем ходил на квартиру: собирался взять отрезы и отправить их Марии. И опять забыл. «Ладно, — успокоил себя, — в очередной прилет. Попрошу хозяев, чтобы обшили посылочку, и обязательно отправлю».

Но мой прилет в Бельцы задержался надолго. В этот город я вернулся лишь через три года, когда Советская Армия освободила Молдавию от немецко румынских фашистов.

Наконец перегнали в Маяки последнюю тройку МИГов. Я радовался: задание выполнено и мы снова приступаем к учебе. Летчикам нашего звена, так хорошо отработавшим пилотаж, необходимо было пострелять по воздушным и наземным целям, «подраться» в воздухе с такими опытными «противниками», как Иванов и Атрашкевич. Я понимал, что только в напряженном учебном поединке, а не в свободном полете можно отшлифовать элементы воздушного боя, закрепить ранее приобретенные навыки.

Наша эскадрилья уже несла в Бельцах боевое дежурство. Миронов, Фигичев, все мои товарищи находились в постоянной боевой готовности, не вылезая из кабин МИГов. Хотелось быть вместе с ними. Но все сложилось по иному. Выслушав доклад об окончании перегона самолетов, Виктор Петрович, как всегда, сказал «хорошо» и тут же добавил:

— Вот еще одно задание выполните и тогда займетесь собой. Нужно отогнать тройку МИГов на курсы комэсков. Дело это не такое простое, как кажется. Надо сначала сесть в Григориополе, прихватить там еще два самолета и пятеркой лететь дальше. Вот так. Ну, а сегодня отдыхайте.

В Маяках мы узнали о важном событии, происшедшем в Пырлице. Звено Фигичева перехватило немецкий воздушный разведчик Ю 88, который шел над нашей территорией. Взлетев со своей площадки у Прута, МИГи предупредительным огнем потребовали, чтобы он следовал за ними. Но «юнкерc» нагло развернулся и дал полный газ. Истребители преследовали его до границы. Увлекшись, они на несколько километров углубились в воздушное пространство Румынии. Не успели МИГи приземлиться на своей площадке, как вокруг этого факта поднялся дипломатический шум. О нарушении границы нашими самолетами сразу узнали в Москве, позвонили оттуда в штаб дивизии, а затем в полк.

Летчики горячо обсуждали это событие:

— Пропустили бы «юнкерc» подальше, мы бы с ним не дипломатничали!

— Что ты! Фигичеву может влететь даже за то, что припугнул его.

— Это почему же «влететь»?

— А потому. Границу нарушил.

— Значит, «юнкерсу» можно, а мне, если он удирает, нельзя и на хвост ему наступить? Рубанул бы, и все!

— Может, они только этого и ждут. Нападение Гитлера на Польшу тоже началось с провокаций.

Было над чем задуматься: как много неясного в международной обстановке! Но вскоре невеселые мысли вытеснились повседневными заботами. Нашему звену, например, надо было выполнять очередное задание.

Рано утром мы вылетели в Григориополь. Шли плотным строем с севера на юг, а наперерез нам, с запада на восток, низко плыли тяжелые серые облака, прижимая нас к земле.

В нескольких километрах от Григориополя сидел истребительный полк, оставивший свой аэродром в Кишиневе по той же причине, что и мы: там тоже строилась бетонированная полоса. Летчики и техники жили в палатках. Штаб полка размещался в таком же, как наш, фанерном ящике.

Пока мы, оставив свои самолеты на стоянках, дошли до штаба, на линейке перед палатками встретилось много знакомых. Некоторых летчиков этого полка я и мои ведомые знали по Кишиневу, куда мы часто ездили на сборы, с некоторыми я учился на курсах командиров звеньев. Кишиневский полк участвовал в боях на Карельском перешейке, и у многих летчиков на груди были боевые ордена. С ними всегда хотелось повидаться, побеседовать. Я завидовал тем, кто уже дрался с врагом. Эту зависть поддерживало во мне сожаление, что наша эскадрилья зимой 1940 года так и не успела отправиться на финский фронт: самолеты уже стояли погруженными на железнодорожные платформы, а мы, летчики, в минуты раздумий не раз представляли себе, как проносимся над снегами, окопами, дзотами.

В штабе сообщили, что два МИ Га уже готовы к перегону, но вылет не разрешили. Погода на маршруте испортилась окончательно. Выделив нам палатку для отдыха, начальник пошутил:

— Пропишем вас в нашем поселке.

— И надолго? — забеспокоился Дьяченко.

— На неопределенное время.

Три дня, проведенные в этой палатке, и в самом деле показались нам вечностью. Мы не знали, чем заняться: читали, спали, рассказывали разные истории. И всякий раз с тоской поглядывали на низкие рваные тучи, которые ползли над холмами бесконечной чередой. И откуда они брались? Сколько нагромоздилось их там, на западе? Отчего среди лета вдруг разладилась погода?

В душу заползали мрачные предчувствия. Тоска отступала только по вечерам, когда в столовой собирались летчики. Мы долго засиживались там за бесконечными разговорами о новых самолетах и необыкновенных случаях в авиации.

Душой круга был самый старший из нас, крупный и красивый капитан, умевший хорошо рассказывать. Я встретился с ним лишь однажды, в Кишиневе, но в беседах с летчиками истребителями довольно часто слышал его имя. Раньше Карманов служил испытателем в Москве. Там в чем то провинился, и его прислали в полк на исправление. Здесь он командовал эскадрильей. Все летчики относились к нему с уважением. И было за что: летал он отлично, легко ладил с людьми. На хороший рассказ Карманова надо было расшевелить. Он любил, когда его внимательно слушают и иногда поддакивают ему.

В первый вечер, когда я подсел к летчикам за стол, Карманов рассказывал историю, дошедшую к нам из Испании. Я уже слышал о ней.

— Так что, — заключил он, — плечевые привязные ремни тоже могут подвести летчика.

— Никогда не думал об этом, — усомнился молодой, но уже совсем седой лейтенант. — Что то не верится.

— «Не думал», — обиделся Карманов. — Это произошло с человеком, которого я лично знаю. Было такое, понимаешь, а он — «не верится». Девушка, чайку! — бросил рассказчик официантке и продолжал: — Мне тот летчик, как вот я тебе за столом, рассказывал о своей беде. В Испании он воевал. Однажды его подбили, самолет загорелся. Когда пламя проникло в кабину, надо было прыгать, а тут как раз и зацепилась лямка парашюта за плечевой ремень. А эту проклятую шнуровку, сам знаешь, не перервешь и не перекусишь зубами. Понял ситуацию?

— Понял. Но ведь это редкий случай.

— Такой случай в гроб может загнать. В машинах есть тоже свои аппендиксы. Их нужно вырезать и выбрасывать.

— Это плечевые ремни то? — удивился кто то.

— Случай не может быть основанием для вывода, — настаивал на своем седой лейтенант.

— Нет, — возражал ему Карманов. — Если поучительный случай подробно описать, это принесет громадную пользу.

— Чего же вы чай не пьете? — спросила подошедшая официантка.

— Чай не вино, много не выпьешь, — ответил Карманов, вставая из за стола. Он был явно недоволен невниманием к нему некоторых летчиков.

За ним встали все. Я посмотрел на свой стол — Дьяченко и Довбни там уже не было. Выйдя из палатки, Карманов повернул направо, а я пошел вместе с седым лейтенантом. Оказалось, что нам по пути.

Шли молча. Ночь стояла темная, холодноватая, сырой, свежий ветер пронизывал по осеннему.

— Летчик чудесный, но любит поболтать, — тихо сказал лейтенант. — Ремни — аппендикс… Как это несерьезно! Наслушавшись такого, кто нибудь возьмет да и отрежет их.

— Этот разговор ходит по всем полкам, — заметил я. — В моем звене один так и сказал: «Отрежу и выброшу этот аппендикс».

— Точно?

— Не выдумываю. «А тебе то, — говорю, — зачем их отрезать? Ты же такой щуплый, что при надобности сам выскользнешь из ремней».

— Не разрешил?

— Нет, конечно.

— Правильно! Не всяким советам нужно следовать. Наслушаешься иных наставников и сам соображать перестанешь. А в трудную минуту надо прежде всего к голосу собственного разума прислушиваться…

Шелестели листья деревьев. Где то вдали, на том берегу

Днестра, на бессарабской стороне, мерцали огоньки. Я остановился, ожидая, что седой лейтенант расскажет что либо о себе. И не ошибся.

— Перед финской кампанией, — снова заговорил он, — я очень внимательно слушал лекции и беседы о войне, о поведении людей на фронте. А вскоре сам оказался в боевой обстановке. Стал летать на задания — один раз, другой. Вел воздушные бои, штурмовал укрепления белофиннов. Пока сопутствовал успех, все мне казалось понятным и ясным.

Но вот однажды стряслась беда. Самолет подбили зенитчики, и я стал отставать от строя. Теперь можно было советоваться только с самим собой. Я не запомнил ни одного ориентира на маршруте. Тяну домой и не знаю, где нахожусь: над своей или чужой территорией. А самолет еле еле тянет, вот вот плюхнется. Заметив ровное белое поле, повел машину на посадку. Приземлился удачно. Вылез на крыло и озираюсь вокруг.

Вскоре послышалась стрельба, а затем невдалеке показалась группа людей в белых маскхалатах. Они бежали на лыжах ко мне. Я решил, что это финны. И сразу вспомнил, как нас учили поступать в таких случаях: в плен не сдаваться, обязательно поджечь самолет.

Лыжники в белых халатах были уже рядом, и я успел только выхватить пистолет. Приложил его к виску и нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Правда, и щелчок мне показался взрывом. Перезарядив пистолет, я еще раз поднес его к виску. Затвор снова щелкнул вхолостую. И так все патроны обоймы оказались у меня под ногами, а я стоял живой. Потеряв власть над собой, убив себя морально, я упал лицом в снег и зарыдал.

Чьи то руки меня подняли на ноги. Лыжники оказались нашими. Ведь я приземлился на своей земле. Чудовищная история, не правда ли? Из нее не один вывод можно сделать…

В тот вечер я долго не мог уснуть, переворачивая отсыревшую от дождя подушку. Из головы не выходил рассказ седого лейтенанта.

…В субботу нам тоже летать не разрешили.

— В понедельник небо станет совсем ясным, тогда и выпустим вас, — сказал начальник штаба.

— Взвоем от безделья, товарищ майор, — взмолился Дьяченко. — Хотя бы в Григориополь подбросили, чтоб отдохнуть от палатки.

— Ну, чтобы не взвыли, берите машину и катите. Через полчаса мы были в Григориополе. В тесной, забитой людьми столовой нашлось местечко и для нас. Дьяченко преобразился, повеселел. Высокий розовощекий блондин степняк любил дружеский стол с чаркой. Раздобыв вино и закуску, он выложил все на стол и, улыбнувшись, сказал:

— И в небе и в жизни просветы все таки наступают. В городок мы возвратились поздно, но долго еще переговаривались вполголоса. В небе над нами сияли звезды. Мы различали их даже сквозь полотно палатки. Вокруг стояла успокаивающая тишина… Засыпая, мы не знали, что часы мира уже были кем то сочтены до секунды.

Нас разбудили резкие удары в рельс. Первая мысль была об учебной тревоге. Ни дома, ни в гостях поспать не дают. Рядом с палаткой послышались топот ног и возбужденные голоса.

Дьяченко, жалуясь на неспокойную жизнь военного летчика, долго не мог разыскать свои носки. Мы с Довбней подождали его, чтобы к штабу прийти вместе.

Аэродром ожил. Заревел один мотор, другой, перекрывая непрекращающийся звон рельса.

«Значит, серьезная тревога, — подумал я, — если они уже рассредоточивают самолеты. Ну что ж, для тренировки это неплохо. А места у них хватит: аэродром подходит вплотную к кукурузному полю».

У штабного «ящика» толпились летчики в полном боевом снаряжении. Лица у всех были суровые, словно железные. Ну, конечно же, тревога испортила им выходной день. И все таки замечалось что то необычное в жестких взглядах.

Протиснувшись к двери, я хотел доложить о прибытии звена и тут услышал недовольный голос Дьяченко:

— Чего не даете спать командированным?

— Спать? — прозвучал резкий, как выстрел, вопрос на вопрос. — Война!

«Война?» Это уже мысленно спрашивал каждый самого себя. Один, не поверив тому, кто произнес это слово, другой — подумав, что ослышался, третий — как то машинально… Но правдивый смысл этого страшного слова теперь подтверждало все: и зарево пожара на горизонте в направлении Тирасполя и нервное передвижение самолетов на аэродроме.

Война! Все обычные заботы и вчерашние мирные планы вдруг отодвинулись куда то невероятно далеко. Перед нами встало что то неясное и зловещее.

Как поступить теперь нам, троим командированным? Почему мы стоим здесь, когда позарез нужны там, в Бельцах, где наша эскадрилья уже сражается, защищая границу, аэродром, город?

— Разрешите нам отправиться в свой полк? — обратился я к начальнику штаба.

— Летите.

— Дайте техников подготовить машины.

— «Дайте»! Все заняты! Вы понимаете — война!

На северо западе от аэродрома послышался нарастающий гул моторов, а вскоре на светлом фоне неба обозначились силуэты самолетов. Бомбардировщики шли в сопровождении истребителей. Чьи? Наши или нет?

Навстречу неизвестным вылетели несколько И 16. Бомбардировщики начали разворачиваться. Теперь уже отчетливо различались их ромбовидные крылья.

Враг. Да, это война…

Мы побежали к своим машинам, не спуская глаз с группы вражеских самолетов. В воздухе слышалась пулеметная стрельба. Она воспринималась теперь совсем иначе, чем раньше. Шел настоящий воздушный бой.

Если бы на наших МИГах было подготовлено вооружение, я немедленно бросился бы на помощь друзьям, сразился бы с фашистами. Неужели опять, как в тридцать девятом, меня не отправят на фронт? Другие летчики уже воюют, а я… Снова пройдет все мимо…

Как бывший авиатехник, я сам занялся осмотром самолетов. Дьяченко и Довбня притащили для запуска моторов баллоны со сжатым воздухом.

Взлетели, и сразу стало как то не по себе. Ведь на МИГах ни единого патрона. Надо прижиматься к лесам и нивам, пока долетим до своей части.

Добрались до Маяков и удивились: на аэродроме тихо, спокойно. Все самолеты рассредоточены в кукурузе и замаскированы. Летное поле свободно. Совершив посадку, первым заруливаю машину в кукурузу. Дьяченко и Довбня ставят свои МИГи рядом с моим.

— Забыли, что война? — прикрикнул я на них. — Зачем выстраиваетесь, как на параде!

Они снова запустили моторы и отрулили подальше. Оставив летчиков возле машин, я побежал в штаб и, встретив там Матвеева, доложил:

— Выполнение задания прекратил и возвратился звеном в полк. Разрешите отправиться в свою эскадрилью в Бельцы.

— Подожди! Ты мне нужен.

Смотрю, где же наш командир. Не видно. Жду. Расспрашиваю товарищей — обстановка проясняется. Вчера командир дивизии приказал Иванову и комэску Атрашкевичу немедленно отправиться в Пырлицу и разобраться, почему Фигичев нарушил границу, преследуя немецкого разведчика. Иванов вылетел на УТИ 4. Атрашкевич выехал на автомашине. Вечером от Иванова пришло сообщение: сел где то в поле на вынужденную — не хватило горючего. Атрашкевич передал, что его машина застряла в какой то балке. Командира звена Кузьму Селиверстова штаб дивизии вызвал в Кишинев для проработки за какую то провинность.

Вот так ситуация! Командиров на аэродроме нет, некоторых летчиков тоже…

— Бельцы? Бельцы? — слышится голос майора Матвеева. Он повторяет все, что ему передают.

Я с группой летчиков стою у дверей и стараюсь не пропустить ни одного слова. Из Бельцев сообщают, что рано утром немецкие бомбардировщики под прикрытием «мессершмиттов» налетели на аэродром и подожгли бензохранилище. Наши истребители провели воздушный бой. Погиб Семен Овчинников.

Тем, кто стоит дальше, передаем: «Погиб Овчинников». Я бывал у него дома, в Бельцах, не раз видел его малышку, жену… К тревоге и злости к врагу, переполнившим душу, примешивается новое чувство — горечь утраты близкого человека, товарища. Сразу хочется узнать, как он погиб, при каких обстоятельствах. Кажется, вражеская пуля, оборвавшая одну жизнь, летит дальше — ищет другого. Надо защищаться от нее, надо перехитрить врага и поразить его.

— Разрешите моему звену отправиться на помощь товарищам, — снова обращаюсь к Матвееву.

— Я сказал — подождите! — отвечает он недовольным тоном. — Туда только что улетела вторая эскадрилья. А что она там сделает без горючего?

Вид у начальника штаба явно растерянный. Спешу к своим ведомым. Оставляя их, я просил зарядить и пристрелять пулеметы на всех самолетах. Увидев меня, Дьяченко бросается навстречу:

— Летим?

Довбня взволнованно смотрит на меня:

— Что в Бельцах?

Там остались его жена и ребенок.

— Дерутся. Овчинников погиб. Пауза.

— Как?

Я слышу тот же вопрос, который недавно задавал сам. У всех летчиков обостренное внимание к подробностям, пусть даже трагическим. Как погиб? Почему погиб? Ведь мы надеялись только побеждать.

Наша армия, конечно, готовилась к обороне, к тому сражению, которое будет навязано нам. Мы учились упорно, не теряли ни одного дня, чтобы освоить новую технику. Но фашисты напали на нас внезапно, они застали нас врасплох. Если бы более остро чувствовалась опасность нападения, мы могли бы встретить врага как положено. Главное же — нельзя было допускать такого состояния, какое оказалось в нашем полку в первое утро войны. Эскадрильи разбросаны, люди рассеяны, самолеты не подготовлены…

Думая о нашей первой потере, мы начинаем понимать, что война будет жестокой, кровавой, что, взлетев сейчас в воздух, можно не возвратиться на аэродром, не увидеть больше этого чудесного, ясного утра.

— Покрышкин, в штаб! — слышу голос дежурного по части.

— Есть!

Бегу, поглядывая в небо. Мокрые от росы сапоги стали тяжелыми. Над горизонтом встает солнце. У штаба по прежнему толпятся люди.

— Доставай карту! — говорит Матвеев, шагнув мне навстречу. — Видишь отдельную рощицу? — тычет он пальцем в зеленый кружок среди чистого поля.

— Вижу.

— Бери У 2 и лети. Там сидит Иванов. Надо ответить «есть», но я не могу произнести ни слова. Разве это боевое задание?

Когда мы зарулили на стоянку, за мной подъехала легковая автомашина из штаба. Дьяченко и Довбня остались у самолетов. Я спросил, что они видели на аэродроме, картина стала полнее.

— Ударить бы сразу по этой авиавыставке! — запальчиво сказал Дьяченко, снимая шлем с потной головы.

— И ударят! Для того и летали.

Дежурим у самолетов, готовые в любую минуту взлететь и прикрыть наши бомбардировщики или защитить Маяки от налета вражеской авиации. В Бельцах немцы бомбардировкой уже вывели из строя летное поле аэродрома.

Из штаба передали по телефону: готовность номер один! По данным постов оповещения, к нашему аэродрому идут три девятки вражеских бомбардировщиков.

Занимаю место в кабине MИГа, готовлю все для быстрого запуска мотора. Посматриваю то на горизонт, то на командный пункт. Проходит минута, две, пять, десять. Я мысленно представляю налет «юнкерсов» на наш аэродром, атакую их и сбиваю несколько бомбардировщиков.

Вдруг слышу:

— Летят!

Размечтался!.. Вглядываюсь в небо: со стороны солнца летит группа самолетов. Они различаются все отчетливей.

Запускаю мотор и выруливаю самолет из кукурузы. То же делают и остальные летчики. Не спускаю глаз с КП. Почему нет ракет? А! Вот они, долгожданные! Три красных факела взлетают ввысь.

Бомбардировщики проходят клином чуть в стороне от аэродрома. Хоть солнце бьет прямо в глаза, я замечаю, что самолеты какие то незнакомые, даже странные: одномоторные, кабины пилота и штурмана стрелка соединены вместе.

Я быстро иду на сближение с крайним бомбардировщиком и даю короткую очередь. Чувствую, что попал. Еще бы: я так близко подошел к нему, что отбрасываемая им струя воздуха перевернула меня. Разворачиваю самолет вправо, вверх и оказываюсь выше бомбардировщиков. Смотрю на них с высоты и — о, ужас! — вижу на крыльях красные звезды.

Наши! Обстрелял своего.

Навис над группой и не могу сообразить, как поступить дальше. Атакованный мной бомбардировщик начал отставать. Несколько секунд лечу над ним, словно привязанный. Всеми чувствами и мыслями я там, с экипажем, который решает сейчас, что делать.

Плотной группой подходят другие наши истребители. Вот ведущий уже начал строить маневр для атаки бомбардировщиков с другого фланга. Я в отчаянии — всех посбивают! Не раздумывая, бросаюсь наперерез атакующему истребителю, качаю крыльями. Чуть не столкнувшись со мной, он отваливает. Но в атаку идут другие. Приходится мотаться от одного к другому и давать предупредительные очереди из пулеметов. И все таки некоторые успевают стрельнуть. К счастью, они бьют мимо.

Подбитый мной бомбардировщик сел в поле на «живот», а остальные благополучно дошли до григориопольского аэродрома. Там к ним присоединились еще две большие группы бомбовозов, и они в сопровождении истребителей взяли курс на запад.

Попугав друзей, мои однополчане пошли домой. У меня духу не хватило сразу возвратиться на аэродром. Что скажет Виктор Петрович? Как расценят мою ошибку летчики? Нужно было сначала искупить свою вину, и я решил следовать за бомбардировщиками.

Потом подумал: а почему бы мне не прийти в район цели раньше их и не блокировать аэродром? Конечно же, они летят на Роман. Если я хотя на несколько минут задержу взлет вражеских истребителей, то наши бомбардировщики смогут нанести удар с наибольшей эффективностью…

И вот я снова над Романом. Открывают огонь вражеские зенитки, к самолету тянутся огненные трассы. Маневрируя по высоте и направлению, я смотрю, не взлетают ли «мессершмитты». Заметив, что на старт выруливают два истребителя, я иду в атаку. «Мессеры» замирают на месте. Они ждут, пока я пролечу над ними и окажусь впереди. Успеваю дать несколько очередей, но все они, очевидно, проходят мимо цели. Ни один из «мессершмиттов» не загорелся.

Проходят минуты, а наших бомбардировщиков нет. Я ношусь среди трасс, думая о наших самолетах, а они не появляются. Неужели бомбят переправы?

Я ухожу к Пруту. Да, наша группа, кажется, сбросила бомбы на скопление вражеских войск на правом берегу. Так и есть: впереди встает высокая стена черного дыма.

Догнал свою группу, узнаю наши самолеты. На душе стало легче оттого, что увидел своих, что, может быть, мое пребывание над Романом помогло нашим спокойно отбомбиться.

Бомбардировщики разделились. Восемь из них отвернули влево, по направлению к моему аэродрому. Я иду в стороне от них, снова и снова пересчитываю их. Восемь. Да, это та девятка. Один где то на земле. Что с ним?.. Об этом я узнаю лишь через несколько лет, собственно, уже после войны, когда мне встретится летчик бомбардировщик и расскажет о первом вылете своей эскадрильи, о нашем истребителе, напавшем на него…

Восемь бомбардировщиков и я один, в стороне от них, летели в свете солнца, которое опускалось за горизонт.

Горючего оставалось уже немного, а садиться так не хотелось. Стыдно предстать перед летчиками, перед командиром. С каким порывом я вылетал в бой и с какой грустью иду на посадку.

Нагоняй за провинность был смягчен сложной фронтовой обстановкой. В другое время на скольких бы собраниях разбирались подробности этого неприятного события! Но суровая действительность подсказывала, что не к чему наказывать непосредственных виновников нелепого случая, если все объяснялось более серьезными причинами.

Вечером, собравшись неподалеку от стоянки самолетов, мы почтили молчанием память летчика Овчинникова и техника Комаева, погибших в первый день войны, а затем поговорили о наших неудачах, о том, что нам мешает успешно воевать.

— Почему нам ни разу не показали СУ 2, на которых мы сегодня напали, приняв за чужих? — спрашивали взволнованные летчики. — Говорят, есть еще какой то ПЕ 2. И тому может достаться от своих.

— Это дело государственное, — рассуждали некоторые. — Новые самолеты держали в секрете!

— Ничего себе «в секрете»! — слышались в ответ возражения.

— СУ 2 стоят в Котовске, совсем рядом, их каждый день все базарные бабы видели. Разве это правильно, если с самолетами своей дивизии знакомишься только в воздухе?

— Просто командованию некогда было возиться с нами, оно расследовало «злодеяние» Фигичева.

— Все высказались? — громко спросил Виктор Петрович и поднял руку, чтобы успокоить людей. — Теперь мне разрешите сказать пару слов.

Командир полка говорил спокойно, но резко, не щадя никого. Особенно досталось начальнику штаба за сигнал вылета по тревоге. И меня он заставил несколько раз покраснеть.

Затем Иванов повел речь о том хорошем, что случилось за минувший день. Мы узнали, что младший лейтенант Миронов сбил в районе Бельцев немецкого разведчика «хеншель 126». Капитан Атрашкевич там же свалил командира вражеской авиагруппы, награжденного Железным крестом. Капитан Морозов таранил над Кишиневом фашистского истребителя, а сам остался невредимым… Капитан Карманов во время налетов на Кишинев сбил три неприятельских самолета. В общей сложности мы уничтожили за день более десяти самолетов противника.

После этого сообщения на душе стало немного легче. Значит, мы все таки можем противостоять хваленым немецким асам. А завтра будем еще умнее. С этим настроением хотелось скорее забраться в кузов старенькой полуторки и ехать на отдых. Но степную тишину вдруг нарушил гул моторов.

— Самолеты!

Они шли с запада растянутыми тройками и в одиночку. В таком беспорядке истребители могли возвращаться только после тяжелого боя.

— Наши!

— С Бельцев.

Первый приземлился с ходу. Я увидел, как сразу же, прижав к бедру планшет, побежал к нему молчавший весь вечер Довбня.

Они шли от своих машин к КП тоже группками и по одному. Их быстро окружали однополчане, шагали с ними рядом, коротко расспрашивали и внимательно слушали. Но прилетевшие из пекла не были многословными. Обмундирование в пятнах масла и копоти. Кое кто перевязан, голоса охрипшие, взгляды суровые. А вот еще кто то летит. Совсем низко. Нет, это не бреющий полет. Это посадка без горючего. Винт мотора уже остановился. Звуки резкого грохота донеслись к нам. Тотчас же туда помчалась санитарная машина.

Они, по настоящему воевавшие сегодня, уже были воинами, пахли пороховым дымом и потом.

Атрашкевич, приведший группу, кратко обрисовывает картину событий в Бельцах:

— Прилетели «юнкерсы», сыпанули, как из мешка, бомбы на аэродром, где работало население. Зениток у нас было мало. Бензохранилище сразу подожгли, оно взорвалось, запылало. Мы взлетели, завязали бой, а техники выносили раненых из под обстрела. Первый налет кое как отразили… Через несколько часов пришла еще одна группа бомберов. На этот раз ударили по городу. Мы защищали его как могли. Дымом окутало все кварталы. Прибежали жены командиров: «Куда нам деваться?» Какие были машины, отдали им, чтобы с детишками эвакуировать. Для самолетов посливали горючее где только было. Прилетели «юнкерсы» третий раз. Задача у них была простая: положить бомбы поперек взлетного поля, чтобы окончательно вывести его из строя. Мы вступили в драку с «мессерами», бились и поглядывали, сколько осталось горючего. Хватило бы добраться до Маяков…

— Паскеев, а ты чего мокрый? — обратил кто то внимание на летчика, мокрого с ног до головы, в грязных сапогах. Понурив голову, тот ничего не ответил.

— Чего насупился, рассказывай, — с улыбкой заметил командир эскадрильи лейтенант Назаров. — Или тебе кажется, что ты и теперь по уши сидишь в болоте? Ох, и проворный же ты! Вот бы сфотографировать тебя в тот момент. Веселая получилась бы картина!

Другие летчики тоже бросили несколько реплик, и все стало понятно. Оказывается, Паскеев, увидев вражеские бомбардировщики, бросился не к самолету, а к заболоченной речушке. Залез по шею в воду и сидел, пока не кончился бой. Когда его вытащили, он дрожал как в лихорадке. Не выдержал человек третьего налета… Нервы сдали.

— Как погиб Овчинников? — спросил я у Атрашкевича.

— Прямо у нас на глазах, его самолет упал на аэродром.

— Подожгли?

— Да, подстерегли его на плавных виражах. Начал крутить заученную карусель, а к нему пристроились два «мессера» и расстреляли.

С нами поравнялась санитарная машина. Летчик Овсянкин высунул из за дверцы забинтованную голову и весело крикнул:

— Привет доблестному тылу!

«Значит, с ним все в порядке, — подумал я. — А насчет „тыла“ мы ему кое что разъясним».

— Что то не видно Миронова, — тревожась, спросил я. Атрашкевич замедлил шаги:

— Летел вместе с нами. Разве еще не пришел?

Прислушались — тишина.

От КП летчики звали на ужин.

Забрались в кузов, встали, держась друг за друга. Шла война, но все было, как и вчера, — полуторка, плечо друга, мирный ужин.

Атрашкевич, посматривая на меня, стоявшего в стороне, крикнул:

— Залезай! Едем!

— Подожду. Может, прилетит Миронов.

Машина уехала.

Небо что то таило в своем молчании.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Поделиться в соцсетях



Похожие:

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconСборник Чистое небо S. T. A. L. K. E. R
«Чистое небо» – победители литературного конкурса, организованного создателями игры «S. T. A. L. K. E. R.» – самого популярного компьютерного...

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconМинистерство образования Российской Федерации Московская государственная...
Основные направления и этапы уголовно – правовой квалификации

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconСтрахи у детей
Захаров Александр Иванович, доктор психологических наук, кандидат медицинских наук, профессор Российского го­сударственного педагогического...

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconАлександр Иванович Доронин Бизнес разведка «А. И. Доронин, Бизнес...
Предлагаемое пособие содержит материал, в котором обобщен и систематизирован многолетний опыт автора по организации обеспечения безопасности...

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconЕвгений Полищук «Ахтунг! Покрышкин в воздухе!»

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconСписок Шиндлера «Томас Кенэлли. Список Шиндлера»
Второй мировой войны. Немецкий промышленник Оскар Шиндлер в одиночку спас от смерти в газовых камерах больше людей, чем кто либо...

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconАлександр Борисович Широкорад
Однако на Руси было еще три кровопролитных гражданских войны: конфликт между сыновьями Владимира Красное Солнышко в начале XI века,...

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconАлександр Борисович Широкорад Четыре трагедии Крыма
Гражданской войны? Почему был сдан Крым в 1941–1942 годах и что происходило там во время оккупации? Как Крым для россиян оказался...

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconРуководство страны не сразу поняло, что именно произошло. По-прежнему...
Материалы для проведения тематических бесед и классных часов по истории Великой Отечественной войны

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconКнига посвящена одному из центральных событий в истории США гражданской...
«Бурин С. Н. На полях сражений гражданской войны в США. М., 1988. — 176 с. — (Серия «Страны и народы»)»: Наука; М.; 1988

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconИ. Кант
Две вещи меня волнуют больше всего: звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconИванов Иван Иванович
Тип: силовой атлет с выраженными формами и пропорционально сложенной квадратной фигурой

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconАнатомия силы
Заранее прошу огромное прощение за ошибки в тексте. Просто качество книжки было ужасное Поэтому я не рискнул переводить ее в html....

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconКонкурс
...

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconАлександр Акулов Летящая стрела
Александр Акулов. Летящая стрела (Хулиганские парадоксы здоровья, лечения, питания, или Кунштюки с дразнилками для ор­то­док­сов)....

Александр Иванович Покрышкин Небо войны Hoaxer () militera lib ru/memo/russian/pokryshkin2/index html iconВадим Панов Командор войны Тайный город 2 ocr альдебаран «Командор Войны»: Эксмо; Москва; 2005
Однако некоторым все же удается заглянуть под покров тайны и даже освоиться в Тайном Городе, среди ведьм, магов и черных морян. Один...


Инструкция




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
instryktsiya.ru
..На главную