«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2


страница1/23
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Светлана Александровна Алексиевич

Цинковые мальчики


OCR mcshley (wbenwolf@inbox.ru) http://militera.lib.ru

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996

ISBN 5 7027 0252 2
Аннотация
Светлана Алексиевич — автор книг о трагических страницах нашей недавней истории. Человек на войне, война как средство реализации государственных интересов, война как разрушительное нравственное зло — вот темы, которые волнуют писателя. Со страстной беспощадностью повествует С. Алексиевич о мучительных и кровавых страницах истории последних десятилетий XX века. «Цинковые мальчики» — книга об афганской войне, правду о которой власти скрывали от своего народа в течение многих лет.
Светлана Алексиевич

Цинковые мальчики
Вечный человек с ружьём

(Предисловие автора)
Лежит на земле человек, убитый другим человеком… Не зверем, не стихией, не роком. Другим человеком… В Югославии, Афганистане, Таджикистане… В Чечне…

Иногда мелькает страшная мысль о войне и её тайном смысле. Кажется, что все сошли с ума, оглядываешься — мир вокруг вроде бы нормальный: люди смотрят телевизор, спешат на работу, едят, курят, чинят обувь, злословят, сидят на концертах. В нашем сегодняшнем мире ненормален, странен не тот, кто надел на себя автомат, а другой, тот, кто, как ребёнок, спрашивает, не понимая: почему же снова лежит на земле человек, убитый другим человеком?

Помните, у Пушкина: «Люблю войны кровавые забавы, и смерти мысль мила душе моей». Это XIX век.

«Даже уничтожив запасы всеобщей смерти, люди сохранят знание, как их снова создать, хода — к незнанию, неумению убить всех и вся — уже нет». Это у Алеся Адамовича. Это XX век.

Искусство веками возвеличивало бога Марса — бога войны. И теперь никак не содрать с него кровавых одежд…

Вот один из ответов, почему я пишу о войне.

Вспоминается, как у нас в деревне на Радуницу (день поминовения) уткнулась коленками в заросший холмик старушка — без слов, без слез, даже молитвы не читала. «Отойди девочка, не надо на это смотреть, — отвели меня в сторону деревенские женщины. — Не надо тебе знать, никому не надо». Но в деревне не бывает тайн, деревня живёт вместе. Потом я все таки узнала: во время партизанской блокады, когда вся деревня пряталась от карателей в лесу, в болотах, пухла от голода, умирала от страха, была со всеми эта женщина с тремя маленькими девочками. В один из дней стало очевидным: или умрут все четверо, или кто то спасётся. Соседи ночью слышали, как самая меньшая девочка просила: «Мамочка, ты меня не топи, я у тебя есточки просить не буду…»

Оставались зарубки в памяти…

В одной из моих поездок… Маленькая женщина, кутавшаяся летом в пуховую шаль и быстро быстро выговаривающая, вышептывающая: «Не хочу говорить, не хочу вспоминать, я очень долго после войны, десятки лет, не могла ходить в мясные магазины, видеть разрезанное мясо, особенно куриное, оно напоминало мне человеческое, ничего из красной ткани шить не могла, я столько крови видела, не хочу вспоминать, не могу…»

Я не любила читать книги о войне, а написала три книги. О войне. Почему? Живя среди смерти (и разговоров, и воспоминаний), невольно гипнотизируешься пределом: где он, что за ним. И что такое человек, сколько человека в человеке — вопросы, на которые я ищу ответы в своих книгах. И, как ответил один из героев «Цинковых мальчиков»: «Человека в человеке немного, вот что я понял на войне, в афганских скалах». А другой, уже старый человек, в сорок пятом расписавшийся на поверженном рейхстаге, мне написал: «На войне человек ниже человека; и тот, кто убивает справедливо, и тот, кто убивает несправедливо. Все это одинаково похоже на обыкновенное убийство». Я с ним согласна, для меня уже невозможно написать о том, как одни люди героически убивают других… Люди убивают людей…

Но наше зрение устроено таким образом, что ещё до сих пор, когда мы говорим или пишем о войне, то для нас это прежде всего образ Великой Отечественной, солдата сорок пятого. Нас так долго учили любить человека с ружьём… И мы его любили. Но после Афганистана и Чечни война — уже что то другое. Что то такое, что для меня, например, поставило под сомнение многое из того, что написано (и мной тоже). Все таки мы смотрели на человеческую природу глазами системы, а не художника…

Война — это тяжёлая работа, постоянное убийство, человек все время вертится возле смерти. Но проходит время, десятки лет, и он вспоминает только о тяжёлой работе: как не спали по трое — четверо суток, как таскали все на себе вместо лошади, как плавились без воды в песках или вмерзали в лёд, а об убийстве никто не говорит. Почему? У войны кроме смерти есть множество других лиц, и это помогает стереть главное, потаённое — мысль об убийстве. А её легко спрятать в мысль о смерти, о героической гибели. Отличие смерти от убийства — это принципиально. В нашем же сознании это соединено.

И я вспоминаю старую крестьянку, рассказывающую, как девочкой она сидела у окна и увидела, как в их саду молодой партизан бил наганом по голове старого мельника. Тот не упал, а сел на зимнюю землю, с головой, рассечённой, как капуста.

«И я тогда обожеволила, сошла с ума, — говорила и плакала она. — Меня долго мама с папой лечили, по знахарям водили. Как увижу молодого парня, кричу, в лихорадке бьюсь, вижу ту голову старого мельника, рассечённую, как капуста. Так замуж и не вышла… Я боялась мужчин, особенно молодых…»

Тут же давний рассказ партизанки: сожгли их деревню, её родителей — живыми, в деревянной церкви, и она ходила смотреть, как партизаны убивали пленных немцев, полицаев. До сих пор в памяти её безумный шёпот: «У них глаза вылазили из орбит, лопались; их закалывали шомполами. Я смотрела, и мне тогда становилось легче».

На войне человек познает о себе такое, о чем бы никогда не догадался в других условиях. Ему хочется убивать, нравится — почему? Это называется инстинктом войны, ненависти, разрушения. Вот этого биологического человека мы вообще не знаем, его не хватает в нашей литературе. Мы недооценили это в себе, слишком уверовав в силу слова и идеи. Добавим ещё, что ни один рассказ о войне, даже предельно честный, не сравнится с самой действительностью. Она ещё страшнее.

Сегодня мы живём в совершенно ином мире, не в том, что был, когда я писала свои книги о войне, и потому осмысливается все иначе. Нет, не придумывается, а передумывается. Можно ли назвать нормальной солдатскую жизнь в казарме, исходя из божественного замысла? От трагически упрощённого мира, в котором мы жили, мы возвращаемся к множественности вдруг обнаружившихся связей, и я уже не могу давать ясные ответы — их нет.

Почему же я пишу о войне?

Нашим улицам с их новыми вывесками легче поменяться, чем нашим душам. Мы сегодня не разговариваем, мы кричим. Каждый кричит о своём. А с криком лишь уничтожают и разрушают. Стреляют. А я прихожу к такому человеку и хочу восстановить правду того, прошедшего дня… Когда он убивал или его убивали… У меня есть пример. Там, в Афганистане, парень мне кричал: «Что ты, женщина, можешь понять о войне? Пишущая барышня! Разве люди так умирают на войне, как в книгах и в кино? Там они умирают красиво, а у меня вчера друга убили, пуля попала в голову. Он ещё метров десять бежал и ловил свои мозги… Ты так напишешь?» А через семь лет этот же парень — он теперь удачливый бизнесмен, любит рассказывать об Афгане — позвонил мне: «Зачем твои книги? Они слишком страшные». Это уже был другой человек, не тот, которого я встретила среди смерти и который не хотел умирать в двадцать лет…

Поистине человек меняет душу и не узнает потом сам себя. И рассказ как бы об одной жизни, судьбе — это рассказ о многих человеках, которые почему то называются одним именем. То, чем я занимаюсь уже двадцать лет, это документ в форме искусства. Но чем больше я с ним работаю, тем больше у меня сомнений. Единственный документ, документ, так сказать, в чистом виде, который не внушает мне недоверия, — это паспорт или трамвайный билет. Но что они могут рассказать через сто или двести лет (дальше нынче и заглядывать нет уверенности) о нашем времени и о нас? Только о том, что у нас была плохая полиграфия… Все остальное, что нам известно под именем документа, — версии. Это чья то правда, чья то страсть, чьи то предрассудки, чья то ложь, чья то жизнь.

В суде над «Цинковыми мальчиками», о котором читатель тоже прочтёт в этой книге, документ вплотную, врукопашную столкнулся с массовым сознанием. Тогда я ещё раз поняла, что не дай Бог, если бы документы правили современники, если бы только они одни имели на них право. Если бы тогда, тридцать — пятьдесят лет назад, они переписали «Архипелаг ГУЛаг», Шаламова, Гроссмана… Альбер Камю говорил: «Правда таинственна и неуловима, и её каждый раз приходится завоёвывать заново». Завоёвывать, в смысле — постигать. Матери погибших в Афганистане сыновей приходили в суд с портретами своих детей, с их медалями и орденами. Они плакали и кричали: «Люди, посмотрите, какие они молодые, какие они красивые, наши мальчики, а она пишет, что они там убивали!» А мне матери говорили: «Нам не нужна твоя правда, у нас своя правда».

И это правда, что у них своя правда. Так что же такое документ? Насколько он во власти людей? Насколько он принадлежит людям, а насколько истории и искусству? Для меня это мучительные вопросы…

Длинен путь от реальности к её овеществлению в слове, благодаря которому она остаётся в архиве человечества. Но с самого начала надо признать, что реальности в форме настоящего времени как бы не существует. Нет настоящего, есть прошлое или будущее, или то, что Бродский называл «настоящим продолженным временем». То есть реальность — это воспоминание. То, что было год назад, то, что было утром, или час, или секунду назад, — это уже воспоминание о настоящем. Это исчезнувшая реальность, оставшаяся или в памяти, или в слове. Но согласитесь, что память и слово — очень несовершенные инструменты. Они хрупки, они изменчивы. Они — заложники времени. Между реальностью и словом ещё находится свидетель. Три свидетеля одного события — это три версии. Три попытки истины…

Лидия Гинзбург, исследуя мемуары, обнаружила: чем талантливее мемуарист, тем больше он врёт, то есть, тем больше в них его воображения, чувств, интерпретаций, догадок. Так и мои герои, мои рассказчики — они талантливо заполняют описываемое событие своим отношением к нему, они как бы творят его. Более достоверны, скрупулёзны обычные люди, но я то ищу рассказчика, который не просто живёт, а запоминает, как он живёт, потому что у обыкновенных людей другой грех — они не слышат музыки бытия, не чувствуют потаённого течения в наших днях высшего смысла, не улавливают многоликой связи между событиями, между рациональным и иррациональным.

И потому то, что называется материальностью документа, ткётся из многих голосов. Ощущение точности и отдельности рождает множественность… Из многих рассказов версий, исповедей версий рождается версия времени. Она складывается из всего пространства времени, изо всех его голосов. Версия — это скорее автопортрет души, а не реальности. Я так и определяю жанр, в котором работаю, — история чувств. Мой факт — чувство! От книги к книге складывается энциклопедия чувств, внутренней жизни людей моего времени. Тех поколении, которые я застала на излёте, тех, что прошли рядом со мною, и тех новых, чей приход, надеюсь, я ещё встречу… Получается одна книга о том, кто мы были, что называли добром, а что злом. Как любили. Почему убивали друг друга…

На экране телевизора я изо дня в день вижу, как выходят из домов, похожих на тот дом, в котором я живу, люди. Знакомые лица, знакомая одежда. Такие лица, одежду я каждый день встречаю на улицах… И тут же вижу на том же экране: лежит распоротый ножом или осколком такой знакомый человек. Вижу кровь. Вижу убитые дома. И убитых животных. Это так рядом… Это не отделено от меня даже графикой архивных снимков другого времени. Часто охватывает отчаяние. Отчаяние бессилия слова. Ты видишь, что миф для многих, для большинства по прежнему правдивее и сильнее фактов и самого инстинкта жизни, самосохранения. Когда я сижу за письменным столом, я стремлюсь не только записать, восстановить, воссоздать действительность — хочу прорваться словом куда то дальше. Чтобы это была и правда времени, и какая то догадка о человеке вообще. Прорваться дальше. Куда дальше? Дальше слов… Это редко удаётся. А вот миф туда прорывается. В подсознание…

И когда мать, у которой государство забрало сына и вернуло его в цинковом гробу, исступлённо, молитвенно кричит: «Я люблю ту Родину! За неё погиб мой сын! А вас и вашу правду ненавижу!» — снова понимаешь: мы были не просто рабы, а романтики рабства. Только одна мать из тех ста, с которыми я встречалась, написала мне: «Это я убила своего сына! Я — рабыня, воспитала раба…»

Да, коммунистические, национал патриотические газеты зовут людей на митинги под красные знамёна. Но было бы слишком просто, если бы во всем были виновны только политики. Море крови позади, бессчётно перекопана земля для братских могил. А палачей нет. Никто не признает в себе палача. Все жертвы… Одни говорят, что любят Родину, все делали во имя Родины (пусть она и отвечает — не потому ли столько слов о любви к ней?). Другие говорят, что лили кровь во имя идеи. И не знаешь, чего здесь больше: страха перед покаянием или неспособности к свободе? Принадлежать, отдаться власти, государству, раствориться, исчезнуть в нем — форма существования религиозного и военного общества. Мы были и тем и другим (если под верой, под религией понимать марксизм, как светскую форму религии). А то, насколько мы — военные люди, насколько наши представления о жизни и смерти военные, и не догадываемся.

Когда то я была убеждена, что в правде надо идти до конца. И когда мне надо было написать, как после взрыва итальянской мины, красивой, как игрушка, от человека остаётся полведра мяса, я колебалась — надо или не надо это писать? И все таки решила: надо! Идти надо до конца. Потому что чем проще и обычнее убивали люди, тем значительнее человеческая жизнь должна быть в искусстве, — говорила я себе. Сегодня, сейчас, — я колеблюсь. Я не знаю… Я сомневаюсь… Не находимся ли мы у роковой черты? Дальше — саморазрушение.

Я снова возвращаюсь к суду над своей книгой, но только потому, что это был слепок с наших душ. Когда десятки людей на улице возле здания суда сталкивались в непримиримой словесной схватке, это тоже была война. И она идёт до сих пор. Нам не нужна свобода. Мы не знаем, что это такое. Что с ней делать? В нашей истории нет ни одного поколения без военного опыта, без опыта убийства, а с опытом просто жизни. Мы или воевали, или вспоминали о войне, или готовились к ней. Мы никогда не жили иначе. Ко всему ещё мы — артельные, соборные люди. Не умеем жить отдельно… И отвечать каждый за себя, за свои грехи. Никогда так не жили…

Так о каком покаянии и очищении мы можем говорить? Хором поют на праздниках или в военном строю. А каяться надо в одиночку…

В страдании человек велик, а без него он часто просто мал. Я помню, как одна из моих героинь в книге «У войны не женское лицо» потрясла меня рассказом о том, как страшно было видеть после боя убитых — и тех, и других… Молодые… Они лежали рассыпанные, как картошка… Когда я дала почитать этой женщине её же рассказ, она все перечеркнула и принесла мне отчёт о своей военно патриотической работе. «Это, — говорила она, — ты напечатай, а то я рассказывала тебе, чтобы ты поняла, как нам было страшно на войне». Она требовала своей правды, такой, как понимала её. Она хотела просто жизни. Но как объяснить, что это просто жизнь за пределами искусства? И своеволие автора лишь в одном — сделать это искусством.

Но под силу ли искусству весь ужас нашей жизни? Вслед за «афганским» с войны возвращается «чеченское» поколение. Человек с ружьём кажется вечным. Или наоборот: вечный человек с ружьём…

Лежит на улице Грозного человек, убитый другим человеком. И в небо смотрит…

Мне говорят: «Поезжай и напиши об этом». А я не могу. Не могу уже видеть человека, превратившегося в нечеловека во имя каких то государственно племенных идей. Для меня нет идеи выше одной единственной человеческой жизни. Мёртвый человек… Мёртвая птица… Мёртвый дом… Во имя? Помыть русские солдатские сапоги в индийских водах… Или качать чеченскую нефть… Не больны ли мы безумием? Разве нормальный, а не безумный человек может смотреть по телевизору и слушать каждый день по радио об убийстве: «За истёкшие сутки позиции федеральных войск обстреливались тридцать четыре раза, трое военнослужащих убиты, один ранен», «Противник на подступах к городу Гудермесу понёс крупные потери». Где то в далёкой русской деревне ёкнуло материнское сердце… Крикнуло… Я была на одних таких похоронах… Хоронили молодого офицера, его привезли из Грозного. Плотное людское кольцо у свежевырытой могилы… Военный оркестр… Все молчали, даже женщины не плакали. Выступал генерал… Все те же слова, что и десять, и пятьдесят, и сто лет назад: о наших границах, о великой России, о мести, о ненависти, о долге. О долге убивать?! И только маленькая девочка беззащитно и наивно вглядывалась в красный гроб: «Папа! Папочка… Куда ты ушёл? Почему ты молчишь? Ты обещал вернуться… Я нарисовала тебе целый альбом… Папа, папочка, где ты?» Даже военный оркестр не мог заглушить её детского недоумения. И вот, как зверька, её отрывают от красного гроба и несут к машине: «Папа… Папочка… Па а а…»

Один нормальный человек был среди нас. Ребёнок.

А заговор взрослых продолжался. По древним ритуалам… Клятва. Салют.

Мы не воюем… А гробы в Россию уже идут из России…

И я пишу о войне…
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Поделиться в соцсетях



Похожие:

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Здоровье Вашей собаки. А. Баранов»: нпо римэкс; Москва; 1993 isbn isbn: 5-7043-0066-9

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 iconДмитрий Соколов Митрич Нетаджикские девочки. Нечеченские мальчики ocr mitrichbook
«Соколов Митрич Д. Нетаджикские девочки. Нечеченские мальчики»: Яуза пресс; М.; 2007

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon160186к черный, В. Д. Русские средневековые сады : опыт классификации...
Ин-т мировой лит им. А. М. Горького, Рос гос архив лит и искусства; [отв ред. Н. В. Корниенко], Кн. Москва : имли ран, 2009. 696...

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Стоунхендж и пирамиды Египта»: Вече; Москва; 1999 isbn isbn 5 7838 0451 7
«потерянную цивилизацию». Эта цивилизация была разрушена в 3114 г до н э в результате всемирной катастрофы. Какие сведения пытались...

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon163570к пухначев, Ю. В. Математика без формул / Ю. В. Пухначев, Ю....
Науки о Земле / Карельский научный центр Российской академии наук, Институт геологии; [сост. В. В. Щипцов, С. А. Светов, А. В. Первунина]....

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 iconПринят Государственной Думой 24 мая 1996 года Одобрен Советом Федерации 5 июня 1996 года
См. Федеральный закон от 13 июня 1996 г. N 64-фз "О введении в действие Уголовного кодекса Российской Федерации"

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 iconПравда; Москва; 1974 isbn аннотация «Петр Первый»
«Россия молодая мужала гением Петра» — императора, военачальника, строителя и флотоводца!

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Рама явленный»: «Мир»; Москва; 1996
Перестроенная и обновленная Рама несет тысячи людей и инопланетян к желтой звезде Тау Кита

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Ртуть»: аст, аст москва, Хранитель; М.; 2007 isbn 5 17 037490 9, 5 9713 4400 5, 5 9762 0909 2
Загадочная наука, связавшая в прочную цепь магов и авантюристов, философов и чернокнижников

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Дин Кунц. Ангелы хранители»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5 699 10892 0
В сплошной кошмар превращается в одночасье жизнь Тревиса Корнелла и Норы Девон, приютивших несчастного пса и пытающихся спасти его...

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 iconГрелка на солнце пьеса
Разные второстепенные лица: водитель грузовика, санитары, милиционеры, проходимцы, убийцы, певицы, мальчики, девочки, дедушки, бабушки...

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«дпп (НН): (Диалектика Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда)»:...
Фирмы, предприятия и действующие лица, встречающиеся в книге, являются плодом вымысла. Любое совпадение с реально существующими структурами...

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Прежде чем ваш ребенок сведет вас с ума»: рипол классик; Москва; 2009 isbn 978-5-386-01239-7
Книга предназначена для отчаявшихся родителей, а также для тех, кто хочет избежать подобного развития событий

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Курпатов А. 5 великих тайн мужчины и женщины»: Нева; Санкт Петербург,...
«Курпатов А. 5 великих тайн мужчины и женщины»: Нева; Санкт Петербург, Москва; 2005

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 iconКарлос Руис Сафон Тень ветра «Тень ветра»: Росмен; Москва; 2006 isbn 5 353 02532 6
...

«Цинковые мальчики»: Вагриус; Москва; 1996 isbn 5 7027 0252 2 icon«Микки Спиллейн. Кровавый рассвет»: Центрполиграф; Москва; 2003 isbn...
Рисковый парень этот Тайгер Мэнн. Ему нипочем вступить в борьбу с контрабандистами, промышляющими ураном. А как иначе? Профессия...


Инструкция




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
instryktsiya.ru
..На главную